Eng | Рус | Буряад
 На главную 
 Новости 
 Районы Бурятии 
 О проекте 

Главная / Каталог книг / Электронная библиотека / "Миры" на Байкале

Разделы сайта

Запомнить меня на этом компьютере
  Забыли свой пароль?
  Регистрация

Погода

 

Законодательство


КонсультантПлюс

Гарант

Кодекс

Российская газета: Документы



Не менее полезные ссылки 


НОЦ Байкал

Галазий Г. Байкал в вопросах и ответах

Природа Байкала

Природа России: национальный портал

Министерство природных ресурсов РФ


Рейтинг@Mail.ru

  

Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

История с "серебряным" обозом

Автор:  Тиваненко А. В.
Источник:  Тиваненко А. В. Тайны байкальских глубин. - Чита, 2009. - С. 114-124.

Поиски археологических и исторических артефактов стали едва ли не са­мой интригующей частью работы «Миров» на Байкале. Начало их было по­ложено письмом исполнительного директора Фонда по сохранению Байкала Романа Николаевича Афонина директору Байкальского института природо­пользования РАН член-корреспонденту Арнольду Кирилловичу Тулохонову, в котором тот писал: «Для совещания по "Мирам" и разговора с Сагалевичем готовим предварительные маршруты погружений. Прошу Вашего мнения по этому поводу. Было бы интересно (по крайней мере, в первый сезон) совме­стить науку с поиском затонувших судов и золота Колчака. Для нас это не маловажно. Может быть, обсудите возможную карту погружений и маршру­ты с коллегами-историками и археологами. Жду ответа».

Арнольд Кириллович тут же пригласил меня и спросил, насколько веро­ятно обнаружение в глубинах Байкала каких-либо археологических и истори­ческих артефактов? Он знал, что я почти полувека занимаюсь байкальской тематикой, руководил первой в его истории подводной археологической экспедицией с применением аквалангических аппаратов, применил вертолет для визуальной фиксации древней береговой линии на предмет обнаружения там следов поселений первобытного человека и ископаемой фауны. Наконец, много лет работал над Летописью событий жизни Байкала с древнейших вре­мен и до наших дней. Были в ней, разумеется, и сведения о погибших кораб­лях, самолетах, автомашинах, конных обозах... Поэтому с радостью составил докладную записку в адрес Фонда и с нетерпением стал ждать ответа. И где-то в конце весны 2008 года Центральное телевидение, проинформировав рос­сиян о готовящейся уникальной глубоководной экспедиции на Байкале с ис­пользованием «Миров»; в числе пунктов программы назвала и мой проект, выделив из него изучение древней береговой линии озера, поиски «серебря­ного» обоза кяхтинских купцов и так называемого «золота Колчака». В ходе работ перечень объектов увеличился за счет погибших судов и самолетов, но их отставили на следующий сезон 2009 года

Начнем с «серебряного» обоза. Еще в свои детские годы жизни в Култуке я слышал от местных рыбаков историю о том, как у Шаманского мыса штормом разбило купеческое судно, и тогда на дно ушло множество ценного добра, в том числе золото и серебро. Но в те годы драгоценные металлы меня мало занимали, а вот «заморские» (ки­тайские) вещи и оружие ‑ очень. Мы с ватагою юных краеведов (а я уже был старостой краеведческого кружка в школе № 7 поселка Култук) часто наве­дывались на береговой пляж, где байкальские волны действительно выбрасывали некие старинные предметы. Мы даже отваживались нырять со скалы с камнем в руках, насколько позволяло давление воды, что-то ворошили на песчаном дне и тут же «вылетали» на поверхность, жадно хватая ртом воздух. Да и много позже, навещая Шаманский мыс, исследуя открытые пещеры, на­скальные рисунки, захоронения древних людей и святилище каменного века, я всегда приходил на крайнюю точку обрывистого мыса, вдающегося в от­крытый Байкал почти на километр, и подолгу всматривался в нарастающую черную глубину воды, надеясь увидеть что-либо из затонувших столетия тому назад неведомых сокровищ. Намеревался даже перебазировать сюда отряд аквалангистов моей экспедиции из Чивыркуйского залива, чтобы поставить окончательную точку над местной легендой.

Неожиданный толчок в этом вопросе мне дала живущая в Улан-Удэ ита­льянка Клаудия Годинья. Однажды она ознакомила с переводом публикации итальянского журналиста Лино Пеллегрини из журнала «Куи-Туринг» (кото­рый я опубликовал сразу же в газете «Правда Бурятии» 7 февраля 1996 года). Речь шла о некоем большом грузе золота, утонувшем в Байкале на рубеже XIX‑XX столетий. Его везли на санях в начале весны: поэтому хрупкий под­таявший лед подломился, и золото утонуло с лошадьми, повозками и людьми. Будто бы в 1977 году его искала подводная лодка «Пайсис», но не нашла.

Как историк, составивший «Летопись событий» жизни Байкала, я вос­принял это сообщение скептически. О покоящихся на дне озера золотых гру­зах существует великое множество местных преданий. Всех их следовало бы отнести к народному фольклору, если они не подтверждены архивными доку­ментами. Золото ведь и в царской России являлось стратегическим товаром, и всякое его прохождение из мест добычи в государственные банки тщательно фиксировалось властями. Я не раз, к примеру, находил его в перечне товаров, перевозимых из Забайкалья в Россию на казенных и купеческих судах ‑ до­статочно ознакомиться с годовыми отчетами компаний Байкальского паро­ходства. Вот, к примеру, отчет «Товарищества Высочайше утвержденного срочного почто-пассажирского и буксирного пароходства на оз. Байкал» за 1885 год: на восток (в с. Посольск) перевезены 141 экипаж, 158 голов живот­ных «разного рода», 104 человека «нижних воинских чинов», 647 арестантов, 93 223 пуда частных грузов, 699 бочек вина и спирта, 46 почт; на запад (в с. Лиственичное) доставлено 1350 пассажиров, 279 человек «нижних чинов», а также 324 пуда и 11 фунтов золота, которое эти «нижние чины», вероятно, и охраняли. Но нигде я не встречал указания на то, чтобы золото перевозилось санным путем по льду озера. Оно и понятно: ведь Байкал славился и своими пиратами, нападавшими на частные суда и тем более на санные обозы. На­звания падей «Варначьих», «Каторжанных» и им подобных, куда вел прямой ледовый путь из Посольска на западный берег озера, красноречиво говорят о происходивших здесь разбоях. Не случайно даже купеческие корабли были вооружены не только стрелковым оружием, но и пушками. Не счесть рас­сказов кабанских поморов о нападениях на них близ Листвянки поджидавших разбойников, если забайкальцы посещали губернский банк и возвращались с крупными суммами денег. Перевозки золота санным путем, скорее всего, и не существовало, так как в зимнее время золотодобыча на старательских приис­ках прекращалась.

Чтобы понять, о чем идет речь в публикации Лино Пеллегрини, иссле­дуем источник. Журналист ссылается не на сибирские, а на... итальянские сведения. Они исходят от господина Джиованни Занниера из города Мэдуно. Тот, в свою очередь, называет своего отца, трудившегося в начале XX века на строительстве Кругобайкальской железной дороги при сооружении мостов и туннелей. Факт присутствия итальянских и албанских каменотесов при соору­жении КБЖД общеизвестен, хотя в должной мере местными историками не рассмотрен. Клаудия Годинья по моему запросу получила от Пеллегрини не только списки этих каменотесов из Италии, но и редкие фотографии об их жизни на Байкале, где они пребывали разрозненными партиями от станции Байкал до Мысовой. Многие мастера засняты на фоне сотворенных их рука­ми уникальных инженерных сооружений, напоминающих архитектурные ше­девры античной эпохи. Сегодня они еще величественнее и краше, поскольку байкальская зеленая растительность окружила их в свои объятия.

Но вернемся к «золоту». Из воспоминаний Занниера (его имя также фигурирует в списке строителей-камнетесов) видно, что речь идет о некоем семейном предании, в правдивости которого отец и сын нисколько не сомне­вались. Если взять во внимание ограниченность размещения итальянцев на Байкале, то предание это «гуляло» среди строителей КБЖД, к которым оно пришло от местных жителей. Это село Култук, куда сухопутный тракт вел из Иркутска через Приморский хребет, а оттуда либо через гольцы Хамар-Дабана (летом) или по льду озера вдоль берега (зимой) на Кяхту. Здесь име­лась крупная почтовая станция с постоялым двором, а извозом занималось едва ли не все мужское население. Наконец, именно Култук был к началу строительства КБЖД единственным многолюдным населенным пунктом на южной оконечности Байкала, жители которого хранили свои местные пре­дания. И итальянцы, жившие там, не могли не слышать о них. Груз «золота», утонувший в Байкале, относился к числу наиболее ярких историй. Слышали о нем и итальянцы, был он предметом поиска краеведов и в середине XX века, будоража воображение юных любителей старины, к которым в то время от­носился и я, несмотря на мой юный возраст.

Жил тогда в Култуке престарелый строитель КБЖД Дмитрий Захарович Гаврилов, рассказавший мне немало забытых историй. Упомянул и о погибшем купеческом грузе, «разбившемся» о скалы Шаманского мыса. По его словам, участником трагического события был кто-то из его родственников, чуть ли не родной дед, работавший ямщиком. Но при чем тут корабль и ямщи­ки? Ведь в ведении последних только перевозка гужевым транспортом. А если судно разбилось, скажем, по вине матросов, то почему понесенные купцами убытки пришлось возмещать всей деревней, поскольку описанного у Гаврилова имущества не хватило на уплату ущерба? Впредь, «оберегая» себя от напастей грозной стихии, култучане соорудили на берегу озера православную часовню во имя святителя Николая Чудотворца - небесного покровителя рыбаков, путешественников и купцов. Позже часовня «переросла» в цер­ковь, но была построена выше села у въезда купеческого тракта из Иркутска в Култук. Затем из нее сделали школу, в которой я проучился несколько лет.

Много позже, уже проживая в Улан-Удэ и работая в Академии наук про­фессиональным историком, я нашел письмо Б.И. Дыбовского из Варшавы своему другу, профессору Иркутского университета В.Г. Дорогостайскому, от 13 июля 1926 года об одном запомнившемся событии в бытность его жизни в Култуке, и которое он датировал 1867 годом. «...Никто из култучан не предполагал,‑ писал Дыбовский,‑ чтобы в этот день (под Новый год.‑ А.Т.) могла прибыть тяжелая почта из Иркутска. Неожиданно вопреки здравому смыслу явилась почта на семи парах. Ей сопутствовали два вооруженных чиновника, препровождающих большую сумму денег, посылаемую кяхтинским купцам, в рублевой серебряной монете. Каждая тысяча рублей помещалась в кожаном мешке цилиндрической формы, к которому пришит шнур. Он был обвит во­круг цилиндра...» Далее очевидец события говорит, что, несмотря на непо­году и ночную тьму, вопреки уговорам местных жителей, чиновник Злотницкий, командовавший «серебряным обозом», отправился в дорогу, и близ села на неокрепшем байкальском льду тройка с деньгами ушла на дно. В течение нескольких дней попытки достать мешки с ценностями со дна не увенчались успехом. Так они и лежат по сей день на байкальской глубине.

Полагаю, что об этом событии писали и тогдашние сибирские газеты, но я не занимался поиском информации, поскольку был занят решением других научных проблем. Однако есть указания краеведов на дополнительные под­робности события, почерпнутые ими из каких-то других источников. Если соединить все сведения, то получается следующая картина.

В ночь под Новый год (по старому стилю) 1867 или 1872 года в Култук нежданно-негаданно для местных ямщиков, сидевших за праздничными сто­лами, прибыл из Иркутска почтовый караван. Напрасно мужики уговарива­ли казачью охрану переждать хотя бы ночь и выйти утром, ссылаясь на еще неокрепший лед и встречающиеся полыньи, плохо видимые в темноте. На­чальник конвоя чиновник Злотницкий был требователен: груз важный, государственный, не терпящий остановки в пути. Что уж там было, никто не говорил, да расспрашивать себе дороже. Вооруженные люди и их приказной тон внушали страх перед губернской властью.

Запрягши своих лошаденок, култукские ямщики неволею отправились в далекий путь по крепчающему морозу. Тут надо пояснить, что когда Байкал замерзал, сухопутную дорогу заменяла ледовая, шедшая параллельно берегу от мыса к мысу, отчего расстояние немного сокращалось. Ее всегда прокла­дывали в одном и том же месте, обозначали вешками, проверяли на проч­ность, фиксировали трещины и полыньи в устьях впадающих горных рек. Но 14 января ‑ это время, когда лучше переждать, чем рисковать из-за только что установившегося непрочного льда. Тем более, если по одной линии сле­дует тяжелый санный караван, ведомый тройками лошадей. Короче говоря, вскоре после отъезда от Култука по направлению к реке Слюдянке караван провалился под лед и исчез в черных глубинах Байкала. Вместе с ним ушли под воду и кожаные мешки под сургучными печатями Иркутского губернского банка. Позже ямщики узнали, что в каждом таком мешке находилось ровно по 1000 серебряных монет рублевой чеканки, а всего на 3 миллиона, пере­возимых по адресу кяхтинских купцов.

Я был, оказывается, не единственным, кто направил в адрес Фонда со­хранения Байкала эту интересную информацию. Сужу об этом потому, что члены экспедиции до моего прибытия к «Мирам» рассказывали журналистам очень похожую, но различимую в деталях историю. Авторы информации так­же ссылались на некоторые документы, мне не знакомые.

По их версии, это случилось в декабре 1866 года. Прибывший обоз из Иркутска в спешном порядке следовал в Кяхту, причем все знали, что это «де­нежная» казна. Семь конных повозок были гружены кожаными мешками по тысяче серебряных рублей в каждом. Начальник обоза, несмотря на сквер­ную погоду и предупреждения местных жителей, велел выезжать на зимник. Однако из-за припозднившейся зимы лед еще не окреп, и головная тройка провалилась. Остальные завернули к берегу. Так до сих пор несколько пудов серебра и лежат на дне.

Несоответствие рассказанной истории специфике местных природно-климатических условий улавливается сразу. Например, в декабре Байкал в южной части озера никогда не замерзает. Схватывается льдом он не ранее середины января. Когда в августе 2008 года мы измерили батиметрию дна по трассе «зимника», глубины от 3 до 6,5 метров тянулись на расстояние не менее двух километров. При таких малых глубинах охране ничего не стоило достать утонувший груз практически в тот же день. О количестве 7 повозок в караване ничего против не имею. 3 миллиона серебряных рублей ‑ груз значительно тяжелый и объемный, требующий много саней. К тому же и людям на чем-то приходилось ехать. Но только в моем документе о количестве повозок не говорилось ничего. Разница лишь в том, какая повозка ушла под воду ‑ первая или последняя? Или четыре из семи, как гласят некоторые ва­рианты предания?

Зато в моих материалах имеется не менее важное дополнение. После приключившейся трагедии казаки окружили охраной полынью и стояли над ней 4 месяца (январь ‑ апрель), пока по их приказу култукские ямщики не обследовали дно крючьями на длинных веревках. В конце концов одна повоз­ка с погибшими лошадьми была найдена и поднята на лед, однако имевшегося в ней ценного груза не оказалось. Вероятно, он попросту вывалился, когда сани оказались вверх полозьями, или кожаные мешки были съедены рачка­ми, быстро пожирающими всю органику, отчего монеты рассыпались. Хозяи­ном этой повозки оказался ямщик Николай Гаврилов, которого и обвинили в утоплении казны. Иркутский губернский суд постановил описать его иму­щество и пустить на торги, чтобы как-то покрыть убытки кяхтинских купцов. Но набранной суммы оказалось недостаточно. Полностью ущерб был возме­щен только через годы общими усилиями всех жителей приморского села. А Гаврилов и его спутники были не виноваты. Они ведь предупреждали охрану казаков не выезжать по хрупкому льду, да еще ночью. Пожадничало купечество, силою настояв на рискованном перевозе. Теперь мне понятно, почему Дмитрий Захарович Гаврилов, «обеляя» своего незаслуженно обиженного деда, сетовал, что кяхтинское купечество «обобрало» все село, враз сделав култучан нищими. Но после уплаты понесенного убытка граждане села ста­ли считать себя «хозяевами» покоящегося на дне серебряного купеческого «клада». И на полном праве они занимались попыткой его поднятия. Гаври­лов со скептицизмом относился к «глубоководным» погружениям пацанов у Шаманского мыса, разъясняя нам, юным любителям старины, что простым нырянием здесь не обойтись. Мол, его отец и дед использовали веревки в две-три сотни метров, а ничего достать не могли из-за чрезмерной глубины Байкала. Мне припоминается, что полвека тому назад я видел на том месте не только рыбаков, но и каких-то «искателей», закидывавших в море длинные веревки с «кошками». На наши вопросы они отшучивались: мол, утонувшие сети пытаемся достать...

История с «золотым (серебряным) обозом» стала достоянием и со­временных краеведов. О ней всегда упоминают, когда экскурсоводы водят к Шаманскому мысу туристов. Например, это делает директор музея локо­мотивного депо ст. Слюдянка В.В. Махно, написавший небольшую книжеч­ку о природно-археологической достопримечательности Южного Байкала, а сейчас готовит новое, более расширенное и дополненное издание. Когда по­сле погружения «Миров» (о чем рассказ далее) я встретился с Махно, тот

посетовал, что если серебряный «клад» поднимут со дна Байкала, исчезнет интригующая тайна акватории Шаманского мыса. Поэтому было бы лучше, чтобы он там продолжал лежать недосягаемым. Шутя, я заверил краеведа, что тогда, так и быть, пару монет оставим на месте на радость туристам буду­щих поколений.

К Шаманскому мысу экспедиция «Миров» прибыла рано утром 1 сен­тября 2008 года. День обещал быть ясным и солнечным, но по обыкновению слегка штормило от ветра «Култук». Поэтому соединенная бортами группа кораблей встала на якорь под защитой береговых скал. Пока готовили к по­гружению «Мир-2» («Мир-1» решено было не задействовать ввиду работ на мелководье), мы с исполнительным директором Фонда содействия сохране­ния Байкала Романом Николаевичем Афониным принимаем решение на ка­тере Иркутского МЧС подойти к Култуку и оттуда проследовать маршрутом ранее существовавшей ледовой дороги по направлению к Слюдянке, чтобы у Шаманского мыса наметить приблизительные координаты затонувшего обо­за. Для подтверждения моих слов я предложил подсадить в грузовом порту . коренного местного жителя Николая Киреева, который, как и когда-то я, не раз проезжал по ней из Култука до Слюдянки.

Вызванный по сотовому телефону, Киреев быстро приехал, и вот катер держит обратный путь по указанному направлению. Команда судна следит на глубинами по эхолоту: 3, 5, 6 метров... И так до самого Шаманского мыса, что исключало на этом отрезке пути нахождение искомого груза. В райо­не скалистой оконечности мыса цифра не менялась, что породило некото­рое беспокойство. Район полыньи я связывал с потоком реки Талой, всегда «подтачивавшей» лед в этом месте, поскольку она впадала как раз у крайних скал. Однако глубина не думала нарастать, держась отметки 6 и более метров. Лишь миновав мыс и отойдя от него еще метров 300, эхолот вдруг показал резкое нарастание глубины: 50, 100, 180, 250 метров..., а через некоторое время вновь пошло мелководье.

‑ Где искать? ‑ спрашивает меня Афонин.‑ Мыс-то мы уже давно прошли.

‑ Искать, наверное, нужно здесь. Ведь ямщики для поисков груза на­ращивали очень длинные веревки. Под нами какая-то большая яма, каньон, куда и могли упасть повозки.

Капитан катера достает батиметрическую карту: да, под нами подводный каньон, проделанный рекой Талой. Ее воды, оказывается, не погружаются в море по прямой траектории, как я ранее предполагал, а круто поворачивают у оконечности скалистого мыса на восток, по направлению к Слюдянке, а далее, соединяясь с каньоном рек Похабихи и Слюдянки, круто уходят в байкаль­скую бездну.

Посовещавшись с руководством экспедиции, решаем совершить по­гружение «Мира-2» в данном месте. Определяется экипаж: пилот высшего класса, герой России Евгений Сергеевич Черняев, научный сотрудник Лимнологического.института СО РАН Юлия Робертовна Захарова и я, как историк-исследователь. И хотя глубина предстояла относительно незначительная для океанской субмарины, легкое волнение трудно было унять. Во-первых, это мое первое погружение на дно Байкала, во-вторых, представлялась редкая возможность увидеть, если повезет, как лежат груды серебряных монет, ко­торые полтора столетия безуспешно пытались найти и поднять местные жи­тели. Наконец, от успеха поиска зависела и моя дальнейшая репутация как гидронавта-исследователя исторических артефактов водных глубин.

Облачаемся в синие гидрокостюмы с шевронами экспедиции, фотогра­фируемся, как это принято, у носовой части «Мира» всем экипажем, при­нимаем напутствия успешных поисков от десятка провожающих членов экс­педиции во главе с Анатолием Сагалевичем и поднимаемся по приставленной лестнице к люку глубоководного аппарата. Задраивается люк, мощный кран подхватывает субмарину и выносит за борт баржи «Метрополь», где и опу­скает на воду. Так как аппарат довольно тяжел, ее три иллюминатора сразу же оказываются под водой: с этой минуты курс держит навигатор, дублируясь командой из судовой радиорубки.

Начало подводного путешествия ‑ это неописуемый восторг, если не счи­тать небольшой тревоги за надежность аппарата в условиях нарастающего с каждым метром аномального давления воды. Нас сразу же окружила изумрудно-зеленая вода, кишащая мириадами живых существ: рачков-бокоплавов, быч­ков разных пород, ниже ‑ голубовато-белых голомянок... Все это находится в хаотичном движении, но удивительным образом не сталкиваясь между собою. Спускавшийся за несколько дней до меня знаменитый иркутский писатель Ва­лентин Распутин также удивлялся слаженностью жизни водной фауны: «Там каждый уступает друг другу дорогу!» Обилие рачков поразило и моих коллег. Похоже, что даже пилот Евгений Черняев, каждый день погружающийся в воды Байкала, ничего не видел подобного ‑ такой концентрации организмов близ Шаманского мыса. Да это и понятно ‑ мелководье совсем рядом, где для рачков настоящий рай. А где рачки, там пасется и живность покрупнее, ими питающаяся. Вот мимо испуганно прошмыгнул небольшой омулек, ошарашен­ный обилием света от включенных бортовых прожекторов. Но это, кстати, был единственный омуль, которого я видел в глубинах Байкала: тучные косяки, о чем писал автор со слов наблюдателя с мифического батискафа «Байкал-1», мне ни разу не попадались, как и другая промысловая рыба.

Больше всего увиденным была поражена научный сотрудник Лимно­логического института СО РАН Юлия Захарова, также новичок в глубоководных погружениях. Она готова была «гоняться» за каждым рачком, везде брать пробы донного ила, поднимать камни с прилипшими губками, занимать­ся почти всем тем, что невозможно без использования субмарин. Но я имел свою задачу, и разность интересов двух гидронавтов-исследователей нужно было соединять. Поэтому когда мы достигли дна на отметке в 250 метров, прошло немало из отпущенного нам рабочего времени. Мы увидели илистую поверхность, местами скопления песка и глины, окатанной береговой гальки, преимущественно мраморной, как и порода, из которой сложен Шаманский мыс. В глине были особенно отчетливо видны жилища-норы глубоководной фауны. Из этих нор при приближении аппарата стремглав выныривали рачки и рыбки, бросаясь врассыпную от яркого луча прожекторов.

Теперь немного о главной цели этого погружения.

Мы знали, что попадем в подводный каньон реки Талой, но не ожида­ли увидеть его грандиозных размеров. Со стороны Слюдянки (в месте наших работ) он имел высоту склона 50 метров, но склона очень крутого и местами обрывистого, как в земных оврагах; со стороны Култука ‑ 100 м, но относи­тельно пологого. Мелководье в западной части от каньона объясняется рез­ким изгибом речного притока, когда приносимый песок по траектории оседает на «култукском» борту подводного ущелья, обмеляя весь залив. А в сторону Слюдянки устремляется мощный поток аномально разогретой воды. Это мы сразу заметили по забортным приборам, и по тому, как потеплело внутри ка­бины аппарата. Таким образом, нами получено было наглядное доказатель­ство, по какой причине лед в этом месте более хрупок: он «подогревается» снизу речной струей. Теперь и местные рыбаки могут знать, почему здесь са­мое «клевое» рыбное угодье и рай для рачков-бокоплавов. Тепло любят все, в том числе и водные организмы. Я же был обрадован первым фактическим подтверждением установления примерной координаты утопленного обоза с серебром.

Второе подтверждение пришло в виде глинистой стенки подводного ка­ньона, буквально изборожденного закидываемыми в прошлом железными крючьями. Здесь явно что-то долго и упорно искали, и тех четырех месяцев вполне достаточно, чтобы оставить подобные следы. Правда, мои спутники предположили, что следы эти оставили рыбачьи якоря. Да, где-то здесь боль­ше всего стоит лодок, с которых ведут лов на удочку. Но пользуются ли они глубиной в 250-300 метров? Наш новый спутник, рыбак Николай Киреев, которого мы спросили по возвращении на корабль, решительно развеял со­мнения: таких якорей култучане не используют, а предпочитают дрейфовать непосредственно близ Шаманского мыса. В довершение к следам работы крючьями мы обнаружили на дне каньона старинную веревку из конского волоса и длинную жердь. Следуя вдоль этих находок, выяснили, что веревка неоднократно нарощена путем связывания кусков, чем и достигалась необхо­димая глубина погружения. Что касается жерди, то и она соединена с такой же железными стяжками. Нашли мы там и сеть, но установить ее возраст не представляется возможным.

Надо отметить, что эта веревка и жердь отняли у нас немало времени. Боясь потерять их из виду, пилот Евгений Черняев вел субмарину строго по линии ее направления, чтобы найти конец залегания. Однако из-за неровного дна «Мир» то и дело задевал лыжами грунт, поднимал осадки, и тогда темные «облака» затмевали обзор из иллюминаторов и монитора. Приходилось оста­навливать аппарат, ждать оседания мути, чтобы затем продолжать движение. К тому же мы тревожили лежащие на дне какие-то палки, подносили их к ил­люминаторам в надежде обнаружить следы искусственной обработки, затем бросали на место, что вновь сопровождалось взмученностью донных осадков. В борту каньона выдернули некое торчащее наполовину бревно, явно древнее по происхождению, если учесть глубину залегания в слое глины. Это вызвало настоящий обвал грунта, отчего пришлось спешно менять дислокацию аппа­рата, потеряв в конечном итоге и жердь, и веревку.

Подобным образом «Мир-2» значительно отошел от места погружения, достигнув глубины около 300 метров. Уже стали подумывать о повороте дви­жения вверх каньона, чтобы выйти с поисками непосредственно к скалистой оконечности Шаманского мыса, как бортовой радар субмарины неожиданно высветил на экране некие три объекта в виде куч, лежащих по одной линии. Обычно радар передает абрис конкретного подводного объекта, причем узна­ваемого по очертаниям, а тут три элементарные конусообразные металличе­ские кучи. Ими вполне могли быть компактные груды серебряных монет из трех затонувших повозок несчастного каравана с казной кяхтинских купцов. Ведь если караван двигался «цугом», то есть след в след (а при передвижении по «зимнику», да и по грунтовой дороге, только так и ходят!), они и затонули друг за другом за первой провалившейся кошевкой в коварной полынье. Со­гласно показаниям радара, кучи эти лежат далее вниз по каньону, глубже еще на 50 метров. Таким образом, общая глубина возможного «клада» определя­ется порядка 350-400 метров, а от места нахождения - метров на 150-200. Вот почему четырехмесячная попытка жителей Култука найти повозки в из­начальном месте гибели не увенчалась успехом, кроме той, что ушла под воду последней. Мощный поток реки Талой элементарно отнес грузы далее по дну каньона, и об этой особенности течения реки уже в Байкале местные жители еще не знали.

Увидев показания радара субмарины, мы тут же направились к таин­ственным конусообразным кучам, но вдруг с командного пункта прозвучало распоряжение на подъем в связи с истечением отведенного времени для глубоководных работ. Напрасно Евгений Черняев просил руководство дополни­тельного времени, ссылаясь на неполноту взятых проб донных осадков. Ведь не мог он в силу установленного правила открыто информировать по радио­связи о вероятном обнаружении «серебряного обоза», так как за ходом экс­педиции внимательно следили в эфире и со стороны кладоискатели. Зафик­сировав на судовой карте координаты куч, мы начали подъем на поверхность, оставив продолжение поисков на следующее лето.

Как я выяснил после окончания работ 2008 года, история с «серебряным обозом» имела интересное последствие. Южным Байкалом и его глубинами почему-то сразу заинтересовались ссыльные ученые того времени. Среди них геолог И.Д. Черский, который в 1876 году путем промеров дна обнаружил подводное продолжение наземных долин рек Култучной, Талой, Похабихи и Слюдянки. Вместе с ним температуру воды близ Шаманского мыса изучали жившие в Култуке Б.И. Дыбовский и В.И. Годлевский. На том же мысу они нанесли засечки на береговых скалах горизонта уровня воды озера. Годом позже Дыбовский и Годлевский сказали о сходстве наземного и подводного рельефа Байкала, объявив о затопленных долинах бывшей суши. И вообще акватория Шаманского мыса стала для них основной научной площадкой, где ученые отметили богатство подводного живого мира, а такой вывод невоз­можно было сделать без глубоководных погружений предметов лова. Полу­чается, что помимо чисто научных целей они преследовали и другую, особен­но не афишированную,‑ попытку найти и поднять «серебряный обоз», за­тонувший вскоре после прибытия ученых в Култук на поселение под надзор полиции. Может быть, следы «царапания» дна крючьями, сетями, длинными шестами, веревками являются следами и их работы?

Назад в раздел






СПРАВОЧНАЯ СЛУЖБА

Национальная библиотека Республики Бурятия

Научно-практический журнал Библиопанорама

Охрана озера Байкал 
Росгеолфонд. Сибирское отделение   
Туризм и отдых в Бурятии 
Официальный портал органов государственной власти Республики Бурятия 





Copyright 2006, Национальная библиотека Республики Бурятия
Информационный портал - Байкал-Lake