Eng | Рус | Буряад
 На главную 
 Новости 
 Каталог сайтов 
 Почта 
 О проекте 
 Фотогалерея 

Главная / Каталог книг / Литература и Байкал

Разделы сайта

Запомнить меня на этом компьютере
  Забыли свой пароль?
  Регистрация


О Байкале


СЛАВНОЕ МОРЕ. ИРКУТСКИЙ ЭКСПРЕСС


 



Новости региона


Байкал-Daily

Деловая Бурятия  
Портал Бурятии RB03  
Байкал 24  
Улан-Удэнский городской портал  
Мой Улан-Удэ  
Байкал Медиа Консалтинг

e-baikal.ru 

АТВ-Байкал

Бурятская ГТРК   
ТК "Ариг Ус"  
ТК "Тивиком"  
Бабр.ru -Сибирь  
БайкалИНФОРМ
Сайт Бурятского народа
Газета "Номер Один"
Газета "Информ Полис"
Газета "Новая Бурятия"
Газета "Аргументы и факты"

 



Погода

 


Законодательство


КонсультантПлюс

Гарант

Кодекс

Российская газета: Документы

Госстандарт России 



Не менее полезные ссылки 


НОЦ Байкал

Галазий Г. Байкал в вопросах и ответах

Байкал. Научно и популярно

Экология Байкала и региона

Природа Байкала

Природа России: национальный портал

Министерство природных ресурсов РФ

Министерство природных ресурсов Бурятии

Республиканское агентство лесного хозяйства

Федеральное агентство по недропользованию

Росводресурсы

Росприроднадзор






Рейтинг@Mail.ru

  

Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Колокола Байкала: Байкал в поэзии четырех веков. Ч.6.

Автор:  Козлов И.
Источник:  Байкал. - 2007. - № 4. - С. 151-173.

Здесь. Ч.6.

18-26 июля 1976 года в Иркутске ярко просияла очередная декада совет­ской литературы. 18 июля, в восемь утра местного времени, мощный лайнер приземлился в иркутском аэропорту и доставил гостей. Прибыли поэты и писатели Москвы, Молдавии, Украины, Прибалтики, Белоруссии, Грузии, Ка­захстана. Возглавлял представительную делегацию Роберт Рождественский, популярный и известный поэт. К самолету подали трап, покрытый ковром, и первым вышел Роберт. Грянул оркестр, Рождественский легко сбежал по сту­пеням, и его принял в объятия второй секретарь обкома Евстафий Антипин. Потом по одному стали спускаться гости: Евгений Долматовский, поэт, воен­ный корреспондент, ветеран войны - Москва; Иван Драч, поэт - Киев; Светла­на Кузнецова, бывшая иркутянка, поэт божьей милостью - Москва; Алаберды Агабаев, писатель - Ашхабад; Тариф Ахунов, писатель - Казань; Лариса Василь­ева, поэт - Москва; Даниил Гранин, писатель - Ленинград; Сергей Поликарпов - поэт, участник войны; Феликс Чуев, поэт, потомственный летчик - Москва; Аурелиу Бусуйок - Кишинев; Виталий Коротич, публицист - Ленинград; Евдо­кия Лось, поэт - Минск; Алиага Кюрчайли - Баку; Иосиф Нонешвили, сцена­рист - Тбилиси; Лев Ошанин, поэт - Москва; Валдис Руя - Рига; Рафаэль Сафин - Уфа, Людмила Татьяничева, несколько лет жила и работала в Иркутске, поэт - Москва.
При встрече обычная суета - цветы, приветственные речи, встречи дру­зей, восклицания, посадка в автобусы, заполнение всяких анкет и бланков в гостинице, размещение в номерах, освежающие процедуры с дороги, переоде­вание - в общем, известные дела. Потом завтрак, отдых, обед - все с дороги, без сна, но в шестнадцать, как штык, экскурсия по городу. За это отвечала Надежда Полунина, но вести экскурсию выпало мне. Потом, в течение всей декады было много всего: возложение венков к памятнику Ленину - таков ри­туал, поездки по городам и предприятиям, посещение театров и музеев, по­этические вечера, камерные посиделки, встречи с друзьями и почитателями и, наконец, 25 июля, в воскресенье, общее нашествие на Байкал. Эта поездка обсуждалась до прилета гостей, в одном из кабинетов обкома, и главным воп­росом было - что показать, что подарить и каким угощеньем удивить гостей. Писатели народ набалованный - и работать, и отдыхать умеют. Ну, конечно, решено было везти на Байкал, в Листвянку, там посадить на катера, доставить в таежный угол, где никогда не видывали Макаровых телят, и приготовить там праздничный обед. Разные звучали предложения: уха из омуля и омуль во всех видах, жареные рябчики, медвежатина, бурятский бухлер, осетрина байкальская и, само собой, изготовленная на импорт водка. С водкой решили быстро, да и с обедом долго не тянули. Купили у лесхозников две лицензии на отстрел изюбрей, чтоб мясо было, как у тех, кто жил на байкальских берегах сотни и тысячи лет назад: большие жаренные на огне куски с косточкой, чтоб держать обеими руками и чтоб каждый кусок был больше, чем обед. А специи и зелень на выбор и по вкусу.
За поездку на Байкал отвечала секретарь Иркутско-сельского района Сафронова СМ. и Марк Сергеев, как секретарь Иркутской писательской органи­зации, и я, как ответственный по информации - что-то вроде гида-затейника.
Кавалькада «Икарусов» тронулась от новой гостиницы «Ангара» в десять утра 25 июля. Все уже были достаточно знакомы, хорошо поработали, повыступали перед сибиряками, повстречались со многими коллективами, а теперь предстоял отдых, шумные, свободные часы общения. Этакий своеобразный литературно-поэтический парад-алле на природе, когда естественно вызре­вают творческие, деловые и личные отношения, порою на долгие годы. Гул и гомон в автобусе, шутки, анекдоты, смех, воспоминания прошлых встреч, обмен адресами - все как везде и у всех, но в нескончаемом потоке острот, ка ламбуров, тонких иносказаний. С гостями все эти дни общались, а теперь еха­ли на Байкал поэты Виктор Киселев, Сергей Иоффе, Павел Хемпетти, Михаил , Трофимов, Георгий Граубин, Вильям Озолин, Иннокентий Новокрещенных Были и прозаики: Володя Жемчужников, Альберт Гурулев, Геннадий Машкин, Геннадий Михасенко.
В Листвянке пересели на катера-ярославцы, устойчивые и вместитель­ные малые корабли, и часа полтора шли куда-то на север. Бог мой, в который раз смотришь и не насмотришься, да и возможно ли насмотреться на эту божественную гармонию воды и неба, света и цвета, шума воды и криков чаек. Бирюза над тобой, бирюза под тобой, вокруг, куда ни посмотришь, се­ребристо-жемчужные переливы. Все течет и переходит из света в тень, из дымки в блики, и нет черты, разделяющей небо и воду, и не хочется ни о чем говорить, ни спорить, ни думать, а только созерцать и слышать, как сквозь тебя течет прохладно-бирюзовый окоем и ты купаешься в совершенной чис­тоте мира.
Не стану говорить, как выгружались и купались, как обживали широкий зеленеющий распадок, размещались за приготовленными столами, как зву­чали неизбежные, но должные речи и здравицы, когда пьют по первой, по второй и по третьей, а потом наступает час, когда, отговорив положенное по неписанному протоколу и погрузившись в мягкую волну застольного тепла, все ощущают наплыв обволакивающего желания быть услышанным и все ре­шается привычным резюме: «Читаем стихи!»
Один за другим поднимались поэты, распахивали объятья миру, возводили очи горе и разворачивались в плечах, обращаясь к Байкалу, даря ему жесты и очарованные взгляды и читали, читали стихи. Поэты извлекали из своей памяти такие строки и такие имена, которые раньше как будто были слышаны, но теперь они вдруг зазвучали по-иному, в неведомых ранее интонациях и эмоциональных оранжировках, являясь если и не открытием, то уж наверняка новым прочтением. Там, у сине-белой, подбитой ветерком кромки чудо-озера, услыхал я впервые стихи Ивана Никитина, Игоря Севе­рянина и Александра Межирова о Байкале. Вон до каких времен и рубежей досягнула его слава...
Поднялся Виктор Киселев, взъерошил густую шевелюру пятерней и выдал отрывок из поэмы:

Его природа создавала
В далеком веке,
В древней мгле...
Я вижу контуры Байкала,
Как полумесяц на земле.
Хребты Приморский,
Баргузинский
Его прикрыли с двух сторон.
Великой силой исполинской
Байкал издревле наделен...

Виктор Киселев

Попросил внимания Паша Хемпетти - а многим думалось, что он уже по­кончил со стихами, предал их забвению и занимается только репортажами

Маяк над Байкалом туманным
К далеким зовет берегам... 
Еще не забылись обманы, 
Что ночью обещаны нам.
И ночь не исчезла покуда, 
Спроси ее зыбкую тень –
Какое великое чудо
Несет наступающий день? 

Павел Хемпетти


Что Паша назвал ночью, какие имел в виду обманы - осталось навсегда тайной. Но задать подобный вопрос кому-то он мог - его пятилетним мальчи­ком из родной Финляндии интернировали в СССР.
Саша Сокольников, доморощенный, шумный верлибрист, пишущий без рифмы и знаков препинания, умеющий поместить весь цвет стиха на качаю­щейся тонкой ножке смыслового подтекста и на неожиданном повороте мяг­кой сюжетной линии и бог знает на чем еще. Саша, конечно, подарил Байкалу верлибр.

Где-то в Средней Азии
Золото роют в подвалах
Где-то в Сибири золото роют в горах
Не будешь Еленой красавица Лена
Падчерицей Байкала понесешь над собой
Как нимб
Воздух настоянный из багула.

Александр Сокольников


Да, можно сесть и написать стихи о Байкале где угодно, но ведь хочется еще и прикоснуться и заглянуть в его глубины, совершить омовение души и глаз, вдохнуть бальзамный настой прохлады. И те, кому повезло, кто прилетел и приехал, уже здесь навеки, ибо он причастен и пленен, и принес бессмерт­ную присягу красоте, очистившей его душу.
Не знаю, о чем вздыхалось в тот далекий день Белле Ахмадулиной - ее тогда не было на Байкале, но ее друг, бард и поэт Валерий Стуков, немного заикаясь и подрагивая в голосе, читал и почти напевал ее стихи. Как бард он знал стихи многих поэтов, и мы понимали все, ибо в дни приезда поэтессы в Иркутск Валерий играл для нее на гитаре, и она зачарованно слушала свои стихи под его гитару.

Недаром мне вздыхалось сладко
В Сибири,
В чистой стороне,
Где доверительно и слабо
Растенья никнули ко мне.
Как привести тебе примеры
Того, что делалось со мной?
Мерцают в памяти предметы
И отдает голубизной
Байкала потаенный омут,
Где среди медленной воды
Посверкивая, ходит омуль,
И перышки его видны.
Припоминается мне снова,
Что там,
Среди земли и ржи,
Мне не пришлось сказать ни слова,
Ни слова маленького лжи.

Белла Ахмадулина 



Конечно, после декламации, каждый говорил тост, и застольная публика шумно одобряла их и вскоре уже ни шум летнего ветра, ни байкальский при­бой не могли заглушить голосов поэтов. Кто-то сказал, что в лирике нельзя без женских альтовых напевов, и отгремел тост за поэтесс. Все согласились, что они ближе к ангелам и, несомненно, к морским сиренам, и сразу нашлись охотники бежать, плыть на катерах, найти и доставить на поэтическое пир­шество байкальских сирен. И тут же отгремел тост за русалок Байкала. Ко­нечно, потребовали стихов от сибирячки и москвички Светланы Кузнецовой, но не настаивали, зная ее неподатливость, но Света встала и глядя в сторону Байкала, негромко, словно исповедуясь, прочитала:

Давний гомон Байкала 
Давней гордости суть. 
Вот и пала опала, 
Вот и сжало мне грудь. 
В пустоте моей горницы 
Горький привкус вины,
Воркование горлицы
Посреди тишины...

Светлана Кузнецова



Ее грустная элегия осталась неприметным диссонансом соборной эйфо­рии и, может быть, никогда бы не вспомнилась, но она ее навсегда запечатлела в автографе на сборнике «Сретенье»: «...В последнее свое пребывание на благословенной иркутской земле...»
Сергей Поликарпов, ровный, собранный, скупой на улыбку, прекрасно знающий историю России поэт, немного остудил всех, вспомнив стихи о Бай­кале Николая Тряпкина. Это было неожиданно.

Долго ты был в стороне –
В книжных владеньях. 
Долго ты грезился мне 
В смутных виденьях. 
Долго ты в сердце звучал –
Давний, как зыбка, 
Славное море- Байкал –
Отчая скрипка. Звал ты меня к чистоте –
К детскому зову. 
Звал ты меня к высоте –
К вечному слову. 
Славное море-Байкал –
Дальние шхуны! 
Ангел в тебе промывал 
Звездные струны. 
Дай мне испить –
Укрепить Грешную душу, 
Влагой своей окропить 
Мертвую сушу
Что же, не ты ль меня звал? 
Будь же как зыбка, 
Славное море-Байкал –
Божья улыбка.

Николай Тряпкин

 

Сергей читал, словно что-то баюкая голосом и жестом, выдерживая долгие паузы - и отгремел тост за всех, кто хотя бы однажды, хотя бы строку посвятил Байкалу.
Погода стояла изумительная, с Байкала несло прохладой, освежающей, лег­кой, и это был настоящий поэтический форум на байкальском берегу. Звучала не только русская речь - стихи о Байкале читали на азербайджанском, латышс­ком, грузинском языках. Мы не понимали слов, но прислушивались к мелодии и гортанности малознакомых произношений, улавливали ритм, подъем и па­дение звука, перетекающую тональность фонем, где порою ясно прорывалось знакомое и волнообразное - «Баюкел». Нашлись и переводчики, и начались уточнения и толкования выражений, и прозвучал призыв тут же написать кол­лективную поэму. Потом, конечно, распахнулась песня о славном море, священ­ном Байкале, о бродяге и о сибиряках, и мужские голоса гремели почти стройно и уж, конечно, звучно и самозабвенно, и позже, на катере, когда шлепая днищем по встречной волне, возвращались домой и продолжали петь и произносить стихотворные экспромты. Роберт Рождественский, итожа светлое единение в блеске и шуме Байкала, сказал, картавя больше, чем обычно:сами. Да-ай бог, чтоб вас встречали всюду, как вы встречаете нас, москвичей, и гостей бра-ратских республик. Pa-разрешите мне написать в отчете, как наше общее мнение, что мы про-ровели на Байкале песенно-поэтический форум, и я думаю, что он удался...
Так, или, примерно, так сказал Роберт Рождественский, но он должен был так говорить,
- Дру-рузья, пре-рекрасна ваша сибирская земля, пре-рекрасен Байкал, пре-рекрасны вы поскольку был руководителем москвичей, а еще и самым госу­дарственным поэтом, а еще и самым знаменитым поэтом-песенником тех лет. Он был обласкан и востребован властями, осыпан орденами, премиями, все­ми мыслимыми званиями и должностями литературного Парнаса - так ми­лостива была судьба еще только к Константину Симонову, а более уже ни к кому. Но Роберт оставался популярным и любимым поэтом для миллионов людей - его песни пели во всех уголках страны, поют и сегодня.
Слова Роберта покрыл шум и хлопки байкальского, свежего ветра, всплес­ки волн и крики чаек, а я слушал и безоглядно восторгался тем, как объединяет людей Байкал. И уже вчерне, но определенно, что из общего кипения поэзии, посвященной Священному Морю, надо составлять одну поэтическую симфонию.
С той поры минуло более двадцати пяти лет. Много воды унесла Ангара из Байкала, но не оскудел Байкал ни на один всплеск. С той поры не собирались поэты такой светлой шумливой тучей, таким перекатывающим прибоем на байкальских берегах. С тех пор не приезжали все вместе и раздельно и уже никогда не приедут к нам Роберт Рождественский и Феликс Чуев, Евгений Долматовский и Светлана Кузнецова, Сережа Поликарпов и Евдокия Лось. И наша, сибирская когорта поющих голосов тоже поредела: Елена Викторовна Жилкина, Сережа Иоффе, Верочка Захарова, Виктор Киселев, Марк Сергеев, Паша Хемпетти, Вильям Озолин - они ушли, но их голоса и восторги, даро­ванные Байкалу, остались, ибо рукописи не горят, а поэзия бессмертна.
22-28 июля 2001 года на Байкале прошел, как его назвали сами участники, первый Международный фестиваль поэзии. Инициатором фестиваля высту­пил областной отдел культуры и председатель Иркутского отделения Союза российских писателей поэт Анатолий Кобенков. Фестиваль был, его участни­ки, как и мы когда-то, проехали по Прибайкалью, встречались с читателями и почитателями, читали свои произведения, отвечали на вопросы людей, соску­чившихся по подобным, почти забытым сполохам слова и духа. Единственное, в чем хочется поправить организаторов фестиваля, - он не был первым между­народным. Первый был тогда, много лет назад, когда звучали здесь двунадесять наречий. Фестиваль 2001 года - второй международный и звучал он вовремя. Участники фестиваля открыли дом-музей Евгения Евтушенко в Зиме, на откры­тии которого был и сам поэт. Именитые гости фестиваля - Евгений Евтушенко, Александр Кушнер, Лев Аннинский давно известны российскому читателю, но вслед за этими имена тянулся яркий кометный хвост имен новых, молодых.
И хочется выделить один штрих, ярко проявившийся здесь, на берегах Байкала, и делающий честь Евгению Евтушенко.
Как всякий человек, познавший половодье популярности, Евтушенко, ко­нечно, ревнив к успехам и популярности других поэтов, хотя в шестидесятые годы его известность в народе уступала разве что славе и известности Александра Твардовского - величайшего поэта России. Но дело не только в популярнос­ти, поскольку популярность - это лотерея, помноженная на раскрутку, а важна еще историческая значимость поэта, его не девальвируемый талант. Нет спора, Евтушенко талантлив и ярок, особенно Евтушенко молодой. Но тем не менее, говоря об исторической значимости, вторую половину XX века мы все же отда­ем такому могучему поэту, как Юрий Кузнецов. Далеко не всем известное имя, скромен, талантлив, огромен - Микула Селянинович современной российской словесности. И там, на Байкальском международном фестивале, первом в двад­цать первом веке, Евгений Евтушенко, знающий цену славе и таланту, знающий цену и себе, незаурядному поэту, сказал такие слова о Юрии Кузнецове: «Есть поэты, с которыми мы очень спорим, не только по эстетическим, но и по чисто человеческим установкам. Например, Юрий Кузнецов. Я не могу разделить его мнение о том, что существует три типа поэзии... А поэт-то он сильный! Я поз­вонил ему... попросил прислать последние книжки... Он, правда, очень долго не верил, что звонил действительно я, но прислал, с какими-то теплыми надпися­ми. И я нашел у него немало хороших стихов, которых не знал... Я считаю его крупным поэтом, одним из крупнейших в России». 
И снова я, как когда-то на катере, возрадовался и удивился тому, как Бай­кал объединяет и примиряет характеры и мировоззрения.
Уже несколько лет в Иркутской области проводятся фестивали «Сияние России». Губернатор Говорин Б.А., писатель Распутин В.Г., областной отдел культуры, глава Иркутской епархии преосвященный Вадим Иркутский и Ангарский - это те, кто учредил эти праздники однажды. Почти на всех тор­жественных созывах гостил в Иркутске и на Байкале и Юрий Поликарпович Кузнецов. Его творчество пронизано глобальным историзмом и космическим драматизмом XX века, особенно драматизмом России. Однажды, на каком-то мероприятии по программе «Сияния России», в доме писателей на Разина, случайно или умышленно, но плечом к плечу, за одним столом оказались ир­кутские поэты, бывшие военные моряки. А у нас их целый взвод: Глеб Пакулов - корабли флага и гюйса первого ранга; Иннокентий Новокрещенный - штаб военно-морского флота на Камчатке; Владимир Скиф - морская ави­ация; Геннадий Гайда - подводник с атомной лодки; Иван Козлов - корабли флага и гюйса первого ранга. Разговор зашел о родословной Тихоокеанского флота, которая тяготеет к Байкалу. Здесь, у Байкала, снаряжали все экспеди­ции Беринга, отсюда шли иркутские промышленники-мореходы: Трапезнико­вы, Югов, Бичевин, Шелехов, Баранов и осваивали и присоединяли к России Курилы, Камчатку, Сахалин, Алеутские острова, Кадьяк и Аляску. Они учре­дили Российско-Американскую компанию, построили в Иркутске «Морской храм» - Харлампиевскую церковь, в которой исправляли молебны перед от­бытием на океан. Иркуткий губернатор Корнилов, бывший моряк, разработал программу развития всего Российского флота и опубликовал ее в 1828 году, в книге «Замечания о Сибири». И не мудрено, что в его семье, здесь, в Иркутске, родился его сын, будущий адмирал Корнилов, соратник Нахимова, участник обороны Севастополя. В Иркутске базировалось также и первое за Уралом ад­миралтейство, и первая навигацкая школа, где готовили штурманов и толма­чей-переводчиков, разумеющих японский, китайский и другие экзотические языки Востока. Экипаж Тихоокеанского флота всегда более чем наполовину состоял из сибиряков, а Иркутск по сей день шефствует над отдельными ко­раблями флота и над атомной подводной лодкой «Иркутск».
В 1939 году с Тихого океана был призван в Москву главнокомандующим ВМС адмирал Кузнецов Н. Г. Только корабли ВМС при внезапном нападении немцев 22 июня 1941 года сыграли боевую тревогу и поставили заградитель­ный зенитный огонь перед фашисткой авиацией на Балтике, на Черном море и в Заполярье. Война не застала моряков врасплох - они верили своему глав­кому, адмиралу Кузнецову. Именно морская авиация в июле 1941 года двенад­цать раз уже бомбила Берлин. Все годы войны, с 1941 по 1945 год, Кузнецов командовал Военно-Морским флотом, и его имя по сей день остается леген­дой флота. Самыми почетными наградами моряки считают медаль «300 лет Российскому Флоту» и медаль «Адмирал Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецов. Потомству в пример». Мы, сибиряки-прибайкальцы, моряки и поэты, с гордостью носим эти награды.
То ли услышав наши суждения о Байкале, как прародине наших восточ­ных морских сил, то ли приняв на слух фамилию легендарного адмирала-тез­ки, поэт Юрий Кузнецов подошел к нам, по своей привычке молчуна посидел, послушал и ни для кого, будто размышляя, прочел строфу-тост из своих сти­хов:

За бортом плывет морская карта,
И блестит Полярная звезда.
Адмирал, горит твоя эскадра!
Крейсер твой уходит навсегда...

Юрий Кузнецов

«Адмирал, горит твоя эскадра» - это не о кораблях, это о непростой судьбе талантливого моряка.

На Руси горит морская карта,
На Москве опять переворот.
Адмирал, горит твоя эскадра!
Адмирал и бровью не ведет.
На груди Андреевского флага
Круто завязался узелок.
Адмирал, горит твоя присяга!
Адмирал берет под козырек.
Догорай , гори, моя присяга!
Догорай, гори, моя звезда!
Под крестом Андреевского флага
Честь уходит в море навсегда.

Юрий Кузнецов


И в этих строках засветился для нас исторический фон. «Догорай, гори, моя звезда!» - и сразу в памяти всплывают строки «Гори, гори, моя звезда» - романс, любимый другим адмиралом, имя которого прочно связано с Иркутском. Ро­манс «Гори, гори, моя звезда!» любил адмирал Александр Васильевич Колчак, гидролог, полярный исследователь, флотоводец и Верховный Правитель, чье имя навсегда связано с Иркутском. Легенда передает, что когда Колчака вели на расстрел, он пел свой любимый романс. Скорее всего это красивая легенда, но достоверно известно, что 5-го марта 1904 года лейтенант Колчак, участник Пер­вой Русской полярной экспедиции, обвенчался в «Морском храме» Иркутска, в Харлампиевской церкви, с приехавшей к нему невестой Софьей Омировой. И через четыре дня , 9-го марта, лейтенант Колчак, попрощавшись с молодой женой, уже шел пешком через Байкал, по переправе, устроенной прямо на льду. Ему было привычно одолевать пространства ледяных полей.

                           «Омою зеркалом глаза...»

Когда-то Юрий Левитанский высказал мысль, что слово вторично, и ему не дано отразить всю силу и красоту природы, Байкала, снежных гор и тайги. Просто и хорошо, и прямо-таки изящно, выразил ту же мысль Ростислав Фи­липпов.

В метафорах не много толку,
Когда их назначенье в том
Чтоб украшать стихи, как елку
Засохнет каждая иголка
И ствол засохнет не спеша...
По-моему, живая елка
И без стекляшек хороша.

Ростислав Филиппов

Но, как писала Новелла Матвеева, популярная в 60-е годы поэтесса:

Все сказано на свете - несказанного нет 
Но вечно людям светит несказанного свет

Новелла Матвеева


А потому и повториться не страшно.
Наши поэты-современники пишут о Байкале, так же проникновенно, как писали поэты России в XX, в XIX, и уже в совсем далеком, XVIII веке.

И снова май! Приплыл, как свежий дым,
Из-за Байкала, из-за стен Саяна
Сказать, что жизнь моя непостоянна
На склоне века, ставшего чужим.
И снова мне - когда приходит май,
Когда из-за Байкала приплывает -
Так неуютно на земле бывает,
Что хоть с земли куда-нибудь съезжай.
И маята. И места не найти...
Как будто брошен всеми.
Даже богом...
И тайно передумаешь о многом...

Ростислав Филиппов


Не пристало комментировать и растолковывать современников, но мы обязаны заполнить всю обойму строф и строк, посвященных Байкалу. Пароль «Байкал» не имеет ни границ, ни условий - он одинаков для всех. У Ростислава Филиппова дача на Байкале, в Култуке, и он любит эту заповедную землю и принимает жизнь такой, какая она есть.

Тихая песня застолья... 
Утки летят и летят. 
Видно, дыханье густое, 
Ежели свечи коптят. 
Мы затихаем помалу. 
Дом еле слышно скрипит: 
То ли плывет по Байкалу, 
То ли по небу летит...

Ростислав Филиппов

Что осталось? Веселая дочка 
И живая вода из ручья.
Да удачная давняя строчка, 
О которой все помнят друзья. 
Да еще деревенское : «Здрасте!» 
И Байкал, словно сон наяву. 
Мне достаточно этого счастья...

Ростислав Филиппов


Там же, в Култуке, поставил дом и Василий Козлов, поэт, редактор журна­ла «Сибирь», человек, никогда не повышающий голос, но возвышающий его своим поэтическим даром, трудолюбием доброжелательного критика.

Древний берег Байкала 
Помнит ветреных нас. 
Ты меня увлекала 
На забытый баркас. 
Мы пришли молодые 
В торжестве о своем. 
Его думы седые 
Были нам нипочем.
Все, о чем ты мечтала, 
В тот несбывшийся час, 
Знают берег Байкала 
Да забытый баркас

Василий Козлов
 


Это, надо полагать, очень личное, и додумывать здесь не стоит.
Владимир Максимов работал в Байкальске, в институте, который изыс­кивал безопасные пути освоения моря и охраны его. Это было давно. Теперь Владимир профессиональный журналист, но разве можно забыть первую и чистую любовь, каковую только и может подарить Байкал.
Кто не знает сармы, этого ветра внезапного, как тигр в прыжке, сокру­шительного и вдруг бесшумно и бесследно исчезающего. Владимир побывал в мягких лапах этого жесткого, пиратствующего проявления ветров, налета­ющих внезапно из ущелья, рвущего воду и нагоняющего крутую и сильную и тяжелую волну. Но, оказывается, подобное испытание может рождать и не страх вовсе, а желание потягаться в упорстве с сокрушительной игрой, воз­можно, забавой Байкала, да еще и почитать это противостояние за счастье.

Катерок мой с названьем «Бесстрашный», 
Словно лист на могучей волне 
Но мы оба совсем бесшабашны.
А ветрище ярится и плачет.
Не поймешь - о себе иль о нас.
 А «Бесстрашный» и кружит, и скачет
И беснуется старый компас.
То опустимся вниз, то взовьемся!
 Режет катер волну пополам
Но за счастье с Байкалом бороться
Я сейчас, что угодно, отдам.

Владимир Максимов


Образ «листа на могучей волне» хорошо востребован поэтом. Листопад над Байкалом - это надо видеть. А легкость, с которой играет байкальская вол­на, безотносительна - ей что сухой лист раскачивать, что катер - без разницы. Без разницы это и поэту - он уравнивает лист с катером и с мотыльком - ни Байкалу, ни поэту в этом беспределе запретов нет.

Кружение осеннего листка
Напоминает танец мотылька,
Из темноты летящего на свет.
Мгновение - и в этом мире нет
 Ни мотылька, ни тонкого узора
 И смерть страшна, и жизнь скучна -
Живем инертно, вяло...
Последний лист упал в Байкал –
И мотылька не стало

В.М.  


Но мне больше по душе та обычная повседневность Байкала, та неброская обыден­ность, где, слава богу, никакой борьбы и экстремалий, а неспешное, возможно, даже скуч­новатое, но внесобытийное течение жизни, которое в основном и заполняет наше время.

В затуманенном иллюминаторе,
В круглой призрачности стекла,
Первый снег над Байкалом пуржился
И звонили колокола
Из церквушки, прижатой к берегу,
Возвещая, пришел Покров!
Застилал чистый снежный покров 
Землю черную, красные крыши...
Белизной заполнялись ниши. 
Да Байкал затихал - весь белый, 
Да к Листвянке шел катер «Смелый».

В.М.

 * * *
Заколоченный дом.
Заброшенный.
Все следы к нему запорошены.
Белый ветер, чистый ветер. 
Горизонт неясно-светел. 
Куце, как одним крылом, 
Ставней машет старый дом, 
Ребра ветру подставляет, 
Но стоит, не улетает. 
Бельмоватое окно 
Смотрит на Байкал одно.
 В.М.


Но, надо думать, не поэт придумывает состояние Байкала, а Байкал ме­няет состояние и настроение поэта, поскольку именно Байкал светоносен, и перемешивать всю палитру спектра - это неотъемлемая часть жизни моря. Кому что достанется. Валерий Алексеев, как и Владмир, тоже на катере и тоже влетел в сарму. Но если Владимир просто изобразил нрав Байкала и выказал готовность потягаться с ним, то Валерий Алексеев, сделав эскизный набросок шторма, выказал уверенность в победном исходе дела - дойдем до берега, выплывем, все будет хорошо, и это, как оказывается, не главное. У него звучит подтекст: выбраться из морской передряги - это одно, а вот в море жизни - совсем другое...

Темнеет неба синий гарус, 
Белеет пена за кормой, 
И зябко вздрагивает парус 
Перед владычицей-сармой. 
Пройдет всего лишь четверть часа –
Она обрушится на нас. 
Огни знакомого причала 
Надолго скроются из глаз. 
Сгорит луны осколок в небе. 
Мы то веслом коснемся дна, 
То нас опять швырнет на гребень 
Девятибальная волна. 
Но ты не бойся лютой качки, 
Покрепче к мачте привяжись... 
На берег выплыть - не задача, 
Куда труднее - выплыть в жизнь.

Валерий Алексеев

 

Георгий Бязырев, как и Намжил Нимбуев, потомок древних насельников Байкала и ему пристало поклониться всему, что есть на земле его предков.

Стоят деревья как бокалы 
В шипучем зимнем серебре. 
Навстречу солнцу и Байкалу
Иркутск плывет по Ангаре
В каком бы ни был океане,
Какие льды бы не колол,
Ты не забудешь, иркутянин,
Свой трехсотлетний ледокол
Не зря река нас обучала
Плыть по волнам морей и гор
Навстречу солнцу и Байкалу
Течению наперекор.

Георгий Бязырев


Рифма «бокал» и «Байкал» лежит на поверхности - не наступи, но Георгий смело воспользовался ею и воспользовался красиво, с легко проступающей игрою новогоднего шампанского. И, кстати, о шампанском, а точнее о питие. Нигде, ни в одном из стихопроизведений о Байкале, вы не найдете разгульного намека на питие за Байкал, у Байкала и прочее. Как-то не привилось это. Вероятно байкальская чистота и мощь подавляют желание повыступать, порисоваться наигранной широтой лихого гуляки: за то, за это, за все... Только вот это единственное, вполне невинное упоминание бокала, да у Тани Суровцевой обещание налить бродяге водки. Я не ханжа, да и поэты не раз поднимали I тосты на берегах Байкала, но в поэзию это как то не прошло. Не тот коленкор, как говорят изографы.
Татьяна Суровцева на байкальском берегу не живет, но на Байкале она не гостья и бывает там часто и подолгу.

В слепую ночь Байкала посреди
Озерных духов ты не разбуди...  
Четвертый час мы бьемся о туман.
Стоит туман,
Как белый истукан -
Над мертвой зыбью руки распростер,
Невольно замер в рубке разговор.
Не спит локатор - дальнозоркий глаз...
Мы здесь, как цепью, скованы сейчас
Единой волей,
Чаяньем одним -
Спешит кораблик к берегам родным.
К родной душе торопится душа,
Седым туманом вечности дыша.
Озерных духов в эту злую ночь
Я вызываю, я прошу помочь:
Лучом звезды, что глазу не видна,
Родную душу высветить до дна,
Лучом любви хочу коснуться ран,
Да не разбиться о слепой туман.

                                   Татьяна Суровцева

 

В порту Байкал, у самого подножия огромной прибрежной скалы, стоит добротный четырехстенок, где много лет живет Владимир Скиф, бывший во­енный моряк, поэт. Для него стихи о Байкале не просто вдохновение - для него это каждодневный не стихающий накат байкальской волны, воспоминание о море, о серебристых крыльях, в стремительном полете почти касающихся волны, о винтомоторных агрегатах, умеющих сесть на палубу, уходящую из-под колес. Но морская авиация - это далеко, а Байкал, выказывающий нередко океанскую хватку, в глазах поэта более художник, чем воин.

Еще от ветра стынут пальцы, 
Но солнце негу с неба льет. 
И начинает рассыпаться 
Игольчатый байкальский лед.
Листвянка.
Порт «Байкал» напротив.
Льды режет судно.
Стонет сталь.
Встает ежом в водовороте
Иголок тающий хрусталь.
С неповторимым, тонким звоном
Разъединяет иглы он...
Тайга просторным, чутким лоном,
Проснувшись,
Ловит этот звон.
По крепким льдинам бродят утки,
Вновь день прибавил свой накал.
Я напролет вторые сутки
Сижу и слушаю Байкал.

Владимир Скиф


Поэт наблюдает Байкал и зимой и летом, он здесь дома, с каждой травин­кой на ты, небо - ему крыша, поляна - дурманящая постель - он просто дома. О родном доме хочется молиться.

Скатился зной, как белый обруч, 
На прибайкальские луга. 
Прослыло лето нынче добрым –
Все из дождя и молока. 
Прослыло лето благодатным, 
Вспоило травы и цветы. 
Байкальский день, 
С утра прохладный, 
Стал раскаленнее плиты. 
Пырей в углах прямой, как спица, 
Горошек выпустил усы. 
Июль. Настала косовица. 
Покос дымится от росы.
Машу литовкой, как змеею, 
Поляну приступом беру. 
Уже обед. Идем с Ильею 
Охолонуться в Ангару. 
Попив-поев, лежим на травах, 
Пытаясь дрему побороть... 
Как хорошо здесь, 
Боже правый! 
Ты этот край спаси, Господь!

B.C.



Но канет хрустальное утро 
В такой же хрустальный Байкал, 
И солнце отвесно и круто 
По белым взойдет облакам. 
Лучами ударится в темя 
Июльская злая жара... 
Потрогаю вязкое время, 
Морковку полью из ведра. 
Дождя ожидаю, как чуда, 
С надеждой смотрю в небеса, 
Где медно-стеклянная груда 
Мои обжигает глаза. 
Опустится душная ночь. ...
На даче мяукает кошка, 
И спит ненаглядная дочь...
А небо, как вольная воля, 
Где звездные бродят стада, 
Где словно душа на приколе, 
Моя полыхает звезда.

B.C.


Сияет камень, раскаленный 
Июльским солнцем - добела.
Над ним кипит прибой зеленый –
У камня выросли крыла?
И кажется, сквозь этот пламень,
Сквозь этот радужный огонь, 
Копытом бьет крылатый камень,
Как будто бы крылатый конь.
Волна назад себя отбросит,
И ей покатится вослед
Цветная галька, будто россыпь
Отлитых недрами монет.
B.C.

Но это восторги тех, кто здесь, рядом. У них Байкал под окном. Поэты и на расстоянии видят такое, что нормальному глазу не померещится. Дом летит по небу - это у поэтов в порядке вещей.

Мы затихаем помалу.
Дом еле слышно скрипит:
То ли плывет по Байкалу, 
То ли по небу летит...

Ростислав Филиппов



Чудо-корабли Дениса Цветкова тоже непонятно что - Чудо-корабли и все тут. Это, как новый наряд короля: умные видят и восторгаются, а которые при фаворе не по таланту, у тех пусто. Но поэт всегда при чудесах, а значит, и при фаворе.

Все любуются невольно:
До чего могуч!
Мыс Большая колокольня
Смотрит из-за туч.
На скале, с ветрами споря,
Рассекая мрак,
Как звезда, горит над морем
До утра маяк.
Он горит и в дождь, и в бурю,
Светится вдали.
И плывут, плывут по морю
Чудо-корабли.

Денис Цветков


А поскольку есть ода кораблям, то как не быть оде воде. И если у Цветкова просто плывут корабли, то находятся из поэтов и такие, кто сигает в Байкал сам. Наверное, каждый, кто освежался в байкальской глубине, поймет ощу­щение запредельного, студеного опыта Анатолия Осауленко, скульптора и фантазера.

Вокруг леса макушкой лета
В байкальский падают исток -
Я весь, до родинки раздетый,
Колючим водам шлю восторг.
Не от похмелья, не от пьянства,
А освежиться только чтоб.
И колкий холод постоянства
 Мне бьет в глаза и ломит лоб.
Волны скользящая певучесть
Ожгла всю глубь из края в край
И разрывает в клочья жгучесть.
Прощайте, все!..
И, свет, прощай!
Но из глубин меня выносит
В кипящий шум, где моря край -
И обнимает, и уносит
В лазурный кайф,
В хрустальный рай.

Анатолий Осауленко

Стихов о купании в Байкале раз-два и нету. Просто не многие осмелива­ются прыгать в этот холодный кипяток. Но таковым означился и Владимир Гусенков, поэт, литератор, тяготеющий к истории Сибири. Мало того, что сам, он и девушку затащил в воду - вот такой собеседник.

Обняла и заласкала 
Даль и синь твоей воды. 
Вот и снова у Байкала 
Мы у блещущей гряды. 
Шорох. Всплески. 
Чайки в небе. 
Над тайгою облака. 
Этот воздух, как молебен, 
Как письмо издалека. 
В воду босыми ногами 
Ухнув, точно в кипяток, 
Мы с тобой изнемогаем 
В струях, бьющих поперек. 
Эта галька у прибоя 
Преисподней горячей. 
Нас с тобою только двое: 
Ты ничья и я ничей...
 
Владимир Гусенков 


У них, у поэтов, все не как у людей, и другой Владимир, Горчаков, хотя и языком верлибра, но только припадает к волне, только касается волны, в жаж­де душевного исцеления. И никаких омовений.

Слюдянка.
Волхвование Байкала.
К волне всеисцеляющей прильну.

Владимир Горчаков



И все, и больше ничего, и его право.А вот то, что «Ты ничья и я ничей...» - не раз, надо думать, прокатился по­добный вздох над Байкалом, и вздыхали и поэты и поэтессы.

Серпантин дороги вьется
Языками между скал.
Не напрасно сердце бьется-
Разлучает нас Байкал.
Мы с тобой не виноваты –
На Байкале та вина:
Провожаем врозь закаты,
Ты один и я одна.
Постою еще немножко
На байкальском берегу,
Вытку лунную дорожку –
Для тебя приберегу

Надежда Кудашкина


Но другим этого мало. Марина Рученко зачарована и Байкалом, и собс­твенным именем, которое означает «Морская», и ей мало просто купания, просто соприкосновения - она жаждет слияния с Байкалом, самозабвенного, абсолютного, полного

Волна захлестывала душу,
И сердце дико замирало,
И увлекала прочь от суши
Стихия древнего Байкала
И обретало плоть морскую
Что в имени моем звучало,
И забывая речь людскую,
Я вспомнила свое начало.
Морское! В море! В море! В море!
За чайкою! В туман! Туда!
Где охладит и страсть и горе
Байкала жгучая вода.
Туда, где мне никто не нужен,
Где бегом буду я сильна!
Ах! Наконец!
Байкал разбужен,
И я не девушка - вол-на!

Марина Рученко


Вы, конечно, заметили: поэты часто говорят о Байкале, словно произносят слова молитвы или заклинания, и Байкал стоит небесного хорала. Но сколько бы они ни изощрялись в самых лучших смыслах слов, сколько бы ни находили строк и аллитераций и ни выплескивали их подобно душевному творческому подъему, все равно однажды, и даже более чем вероятно, они скажут своими словами или словами Ростислава Филиппова простую и умиротворяющую истину

Опять Байкал.
Опять
И кстати -
Перевести в полете дух
Привет Храни тебя, Создатель,
Спаситель мой,
Мой древний друг.

Ростислав Филиппов


Это, конечно, он же, он, наш Байкал. Но хочется закончить эту часть эссе не тихим смиренным словом, а вселяющим уверенность и зовущим в горние дали восьмистишием Анатолия Горбунова с многогранным названием «Жизнь».

Тайге шуметь, Байкалу берег мыть,
Струиться солнцу в голубую вечность,
Одним стареть,
Другим любовь трубить
О, мир согласий,
Мир противоречий!
Всему свой срок,
Всему свой хлеб и путь,
Покой и грозы, лавры и каменья
Но, стоя на вершине, не забудь,
Что существует сила притяженья.
 
Анатолий Горбунов


Светлое предзеркалье Байкала.
Истина - это зеркало, с которого стерли пыль

Дзэн-буддизм

 

Байкал - это бездна поэзии, и каждый, кто черпает ладонью освежающий элексир его прохлады, тотчас обретает неистребимую потребность исторг­нуть из души лирическое слово. На той, восточной, стороне Байкала, на самом берегу, стоит город, под окнами которого плещет Байкал, и каждый житель того города черпал из него ладошкой, и, стало быть, в городе все поэты. Так ли это, не знаю, но достоверно известно, что свой город, Байкальск, они считают столицей Байкала, и Виктор Москальчук, байкальчанин, художник и поэт, так и зазывает:

Мы не возводим для дружбы преграды -
Вы приезжайте, мы будем вам рады.
Ждем вас у пирса,
У автовокзала,
Милости просим в столицу Байкала.

Виктор Москальчук

Ясно, что все дороги ведут в Байкальск, и вот уже пятнадцать лет в городе есть совсем не тайное, но малое сообщество, которое проповедует поэтичес­кое слово, одаривая им каждое открытое сердце. Свое имя - «Прибой» объ­единение, естественно, выловило, из байкальских вод - его прибило к берегу города.

Строкой не выразить того,
Что взору моему предстало,
Неповторимо божество,
Его Величества Байкала!

Зинаида Арапова

Сколько смотришь и все не насмотришься
На красу голубых лагун.
Залюбуешься - не шелохнешься
Под сиянием белых лун.
И хоть множество раз придется
Повидать голубой Байкал -
Сердце радостно отзовется,
Сколько б раз ты здесь ни бывал.

Нэлли Тихонова



Вдоль Байкала и болота, и тайга,
Здесь мне каждая тропинка дорога,
Скалы серые любуются собой
Над лазурной,
Над байкальскою водой.
Вдоль Байкала и болота, и тайга,
Здесь мне каждая тропинка дорога.
И цветам, и каждой травке поклонюсь.
Потерять Байкал - единственный
Боюсь.
 
Тамара Долбунова



Так любят Байкал женщины «Прибоя», поэтессы, а в общем, обыкновен­ные труженицы Байкальска - секретарь-машинистка, инженер, мастер произ водственного обучения. А что до стихов, до поэзии, то разве без них не может обойтись профессиональный поэтический цех? Может, но

Нет на земле бездарных
И бесталанных нет.
Люди универсальны –
Каждый в душе поэт.

Универсальность человека поразительна, и не будем комментировать, а предоставим слово байкальцам, занимающим особую нишу на Байкале.

До чего же изменчив Байкал –
Волны вздыбились...
Волны уснули...
То уходит в бездонный провал,
То восходит к небесной лазури.

Петр Смолин

Тумана белого завеса
Сплошной стеной стоит, как дым, 
И кружева немого леса 
Плывут под небом голубым. 
В дыханье волн и скорбь, и жалость, 
Вода густая, словно мед.
Настанет час - придет усталость
Скует Байкал прозрачный лед.   

Юрий Ширинкин



Что же кричите вы, чайки,
Реете над Байкалом?
Ищите рыбьи стаи
Или страшитесь вала,
Что Баргузином гонимый,
Плещет тяжелой пеной,
Или необъяснима
Ваша печаль и мгновенна.
С криком она рождаясь,
Сразу же умирает,
Что же кричите вы, чайки...

Игорь Матюшко



А это уже трио бардов вслед за трио поэтесс - и тоже все байкальцы. О поэтессах уже сказано, а первый из трех последних - человек многих профессий, бывший политзаключенный. Второй - инженер-строитель, родился на Байкале, вся трудовая жизнь протекает в Байкальске. Третий - сварщик, солдат, фермер - человек динамичной судьбы, прони­занной тяготением к мессианству. И всем, абсолютно всем, есть дело до Бай­кала.

Куполом серым небо упало, 
Серый в окно мое тянется день. 
Там, где в зените солнце сияло, 
Белая, белая движется тень. 
Стало так тихо, звуки пропали, 
И горизонта как будто бы нет... 
Снег над Байкалом, 
Снег над Байкалом, 
В танце неистовом кружится снег...

Зинаида Арапова


Мы не досчитаемся хорошего голоса в байкальской капелле, если не пос­лушаем голос поэта, родившегося на Байкале и исходившего его вдоль и поперек. Профессиональный охотник, он написал не одну книгу стихов. Он на Байкале дома, и еще с детства ночевать в лодке, на плаву, ему за обычай.

Как только ночь сглотнет остаток света,
И чайка клюв упрячет под крыло,
С Баргузина пахнет холодный ветер
И ляжет на борт мокрое весло.
Отец постель устроит из осоки,
В борта заплещет сонная вода,
И я пригреюсь под отцовским боком,
И поплывем, неведомо куда.
Когда рассвет прогонит сумрак ночи,
Отец опустит на воду весло
И вслух заметит, как бы между прочим:
«Ну надо ж, паря, в море унесло».

Василий Забелло


Василий Забелло знает первородную самоценность воды и леса, цветка и камня. Он знает: слово - это тень, отзвук, а природа - храм. Как все же едины поэты в своем абсолютном понимании природы - Левитанский, Филиппов, Забелло. Но с другой стороны, как учит Библия: вначале было слово. Но у поэ­тов вначале сотворение мира - поэтическое, духовное, эстетическое. Библия -это хотя и боговдохновенная книга, но не Слово Творца. А реальность и слово Творца - это все беспредельно наблюдаемое нами мироздание. Библия ставит слово выше мира, но поэты от реальности мира воспроизводят слово. Они ближе к Творцу.

Поредели таежные чащи 
И сурово, и грозно молчат. 
Только в огненном небе скорбяще 
Серебристые птицы кричат. 
По заливам проносятся блики.  
Пахнет сеном с прибрежных лугов. 
Одного журавлиного крика 
Не заменят сто тысяч стихов.
 
В.З.



Василий Забелло знает, что Байкал вдохновенен - защитит и спасет себя и тех, кто рядом, и с ними спасутся еще тысячи, и спасительной силы той доста­нет и на суше, и на море.
 
Торчат стволы, объеденные палом, 
Но путника не трогает печаль: 
На месте пепелища, в блеске алом, 
Цветет, благоухает иван-чай... 
И всюду гул разносится пчелиный, 
Дрожит до щекотания в ушах, 
И выводок цыплят тетеревиный 
Тетерка созывает в лопухах. 
Не сразу лес поднимется, окрепнет 
Там, где прошла пожара полоса. 
Но, непреклонно, 
Восстают из пепла 
И этим живы! - русские леса.

В.З.


О чайках, крылатом и шумном народце, который рождается прямо из пены волн, а потом вечно мигрирует вдоль берегов:

Вот и лодка легла кверху днищем, 
На камнях ледяные грибы, 
А она-то все в поисках пищи, 
Все летит по зигзагам судьбы. 
Не спеша отмеряются мили 
Будет жить, пока длится полет. 
Вот и сестры ее взголосили –
Омулевое стадо идет.

В. З.



Время не остановилось на Байкале, хотя его эндемики - это отголосок очень древней и в чем-то застывшей жизни. Время идет стремительно, и уче­ные не исключают, что в будущем Байкал может стать океаном. Его котловина, говорят, расширяется на два сантиметра в год, а значит, через 50 миллионов лет ширина Байкала достигнет тысячи километров. Это уже океан. Так ли это - через пятьдесят миллионов лет мы узнаем.
На Байкале зимой теплее, а летом прохладнее, чем в Иркутске, и над Бай­калом Солнце сияет почти по 2300 часов в году. На Кавказе около 2000 ча­сов, а на Рижском взморье и вовсе 1840. Зачем нам на Рижское взморье, зачем Кавказ? У них и штормов-то настоящих нет, а у нас эта непогодь случается до 150 раз в год. Если циклон на Байкале закрутит спираль, то «глаз урагана», диаметром в 40-60 километров, можно видеть со спутника. У нас не просто как в море, а почти как в океане. И не исключено, что сегодня мы воспеваем будущий океан.
Байкальцы знают, где живут, и понимают, что город, получивший леген­дарное имя Байкала, стал для Байкала опасен. И для них это двойная дра­ма. Кто знает про опасность лучше, чем самые чуткие люди, поэты: Петр Смолин, Зинаида Арапова, Василий Забелло, Виктор Москальчук или Нэл-ли Тихонова - начальник лаборатории очистных сооружений? А потому им, байкальцам, драматически трудно увязывать слова «Байкал» и «очистные сооружения». Вот где, и в который раз, проступает самоуверенность науки: -   акт о строительстве целлюлозного комбината подписали академики. Пре­ступление не только перед человечеством, но и перед Галактикой - мы пом­ним: Байкал может напоить десять миллионов таких планет, как Земля. Но торжеству невежества на Байкале, кажется, слава Богу, приходит конец. Уже реализуется десятилетняя программа перепрофилирования БЦБК, привле­каются средства Всемирного банка - 33 млн. долларов. Выбросы в атмосферу сократятся в два раза, сброс очищенных вод в Байкал станет нулевым, пот­ребление воды из Байкала сократится на 36,3 млн. кубометров. Это хорошо, за это ратовали и байкальцы, и им еще предстоит пережить перипетии пере­профилирования.

He просто так написаны строки:

Тумана белого завеса
Сплошной стеной стоит, как дым... 
А вот и тревожно-искупительное признание - 
И цветам, и каждой травке поклонюсь,
Потерять Байкал - единственный Боюсь...



Единым многоголосием поэты-современники говорят, что нам на Байкале есть что защищать, и есть от кого, ибо жалость, совесть и стыд сегодня пере­шли в разряд аморфных понятий. Байкал ничем не угрожает нам, но сам он сегодня требует защиты. Он защищается и сам, но и мы должны быть с ним, а не против. Мы много успели понастроить такого, что сами не знаем, что со всем этим делать - с дорогами, комбинатами, кораблями. Но осознание вины, слава Богу, приходит к нам.

Уж минул век, как поздним вечером,
Костер приладив при тропе,
Мы рифмы подарили женщинам,
А вдохновение - тебе.
В такси, в трамвае ли, газете ли -
Твое спасенье торопя,
Мы долгие десятилетия
Прогоревали без тебя...
И я пишу почти беспомощно,
Рассыпанные над тобой
Гудки Слюдянки-сортировочной,
Свистки Листвянки-портовой.

Анатолий Кобенков



Прикоснемся много раз душой и глазами к неоценимой благодати, щедро дарованной нам по великой милости светлых сил мироздания. И даровано это нам просто так, с полным доверием, и мы, ослепленные нескончаемым счас­тьем обладания, пребываем в беззаботном и праздном бездействии. А дейс­твовать давно пора.
Задержимся немного и прочтем фрагменты великолепной поэмы Андрея Румянцева «Колодец планеты». Поэт Румянцев наш современник, который, как и другие поэты, родился и живет у Байкала и считает Байкал наследством, полученным от дедов и праде­дов и от всех тех, кто жил, дышал, пел, страдал, любил на этих благодатных и вечно легендарных берегах. Надо верить, что благими намерениями вымоще­на дорога не только в ад, но и к храму, к храму красоты, милосердия, разума и душевного света.
Мы приводим только фрагменты поэмы, но, думаем, смысл ее не постра­дает от этого. Сибиряки должны помнить все сказанное поэтом, знать и даже что-то проговаривать и повторять, как знают и напевают «Славное море, Свя­щенный Байкал».

В деревне, где прошло детство поэта, мужики построили колодец...

Он бликами пляшет в бадейке, 
Горит на кусточке сыром. 
Он весело сыплет из лейки –
Куда ни плесни - серебром. 
Колодец!


Все, что здесь, и все, что далее, - из поэмы Андрея Румянцева «Колодец планеты».


Затем ли наш предок отважный 
В студеных потемках земли 
Открыл родничок твой однажды, 
Чтоб мы сохранить не смогли? 
Щедрот не просил он у неба 
И хлеб его стоил труда, 
Но знал он: 
Насущнее хлеба 
Останется все же вода! 
Но скажет читатель мой веско: 
«Э, братец, а ты перебрал –
Колодец простой, деревенский, 
Колодцем планеты назвал». 
Постой, не спеши с приговором. 
Уже подбираю слова 
Как раз о другом, о котором 
Всесветная ходит молва:
«Он сказка, он чудо природы...»
А я ежедневно, с утра,
Гляжу в его близкие воды
Из окон,
С крыльца,
Со двора.
Под плещущим сводом небесным,
Под темным крылом облаков
Хранится в колодце чудесном
Бесценная влага веков.
Есть много колодцев на свете,
Но только средь гор и равнин
Прозрачный и чистый, как этот,
На нашей планете
ОДИН.
А может,
Грустя неизменно
Об отчей земле и воде,
Смельчак и в просторах Вселенной
Такого не сыщет нигде.
БАЙКАЛ!
Как люблю я под яром,
На время оставив труды,
Согреться полуденным жаром
Зеркальной бездонной воды!
Забросив ребячьи затеи, 
Набьемся в баркас - не ступить. 
А деду кричат:
 - Савватеич,
Куда ты повез их? Топить?..
...Кто взялся за весла.
Кто ловко
Распутывать стал тетиву.
А кто выбирать со сноровкой
Корье из сетей да траву.
И вот уж какой-нибудь Гошка
 В пылу настоящих забот
Тот мусор кладет на ладошку:
Нацелился бросить за борт.
Но - голос над ухом:
- Послушай,
Ты что же удумал, внучок?
Вези эту ветошь на сушу,
На свалку, в густой соснячок!
 Эх, брат, повинись за промашку!
Ну разве забыл ты,
Что дед
 В Байкале не смочит рубашку,
Не вытрясет в море кисет.
Окурка пустяшного, сроду,
Не бросит в волну сгоряча,
 Былинки на светлую воду
Смахнуть не позволит с плеча!
Зато как светло и счастливо, усталый,
Он пьет, не спеша,
Над синею зыбью игривой
Из пригоршни, как из ковша.
 Да разве такое возможно? -
В груди закипало, когда
Я видел, как в речке таежной
Шоферов лихая орда
Смывала с машин многотонных 
Годичную копоть и грязь,
В сторонке от трасс монотонных
Работы своей не стыдясь;
Когда на участок далекий
Такой же духовный урод
Спешил напрямик, без дороги,
И вел напрямик вездеход,
Сбивая подлесок, сметая
В речонку деревья, как в ров,
И лоно земли разрывая,
Как лезвием - кожный покров;
И счел за ненужный довесок, 
Совсем не достойный речей, 
Сметенный жестоко подлесок, 
Заваленный лихо ручей. 
Слепая душа не сумела 
В добре разобраться и зле,  
Дай бог, чтоб скорее прозрела, 
Узнала, что нет на земле 
Без холмика - русского поля, 
Полынного дома дружин; 
Без камня, что с облаком спорит, 
Алмазных кавказских вершин; 
Без ягеля - тундры Ямала
С цепочкой оленьих следов; 
Без яблоньки, что задремала, 
Украинских летних садов...
Допустим, бесследно пропали
И жалость, и совесть, и стыд,
 Но память, ответь мне,
Но ПАМЯТЬ
В уснувшей душе не кричит?
Отец твой, спешивший на запад
В далеком и страшном году,
Прошел сквозь кедровник,
Чтоб запах
Запомнить уже на ходу...
Когда-нибудь - в мире ли этом,
Иль там, за земною чертой ,
Сурово и властно к ответу
Мы призваны будем с тобой.
И спросят потомки:
«Не вы ли
Роскошную зелень свели?
Не вы ли жестоко травили
Моря и озера земли?
Мы воду в колодцах глубинных
Искали, но влага глубин
Пропахла, как в залах машинных
Махины котлов и турбин..
Зачем самолеты и ткани, 
Дворцы и газеты, когда 
Не видели мы, как в стакане 
Искрится живая вода,
Не знаем,
Что значит купаться 
В потоке речной синевы... 
Цены не имеет богатство,
Которое отняли вы».

Андрей Румянцев



Да, от этого разговора не весело, но разговор и память обо всем сказанном всем нам нужны. Я думаю, мы не станем теми, кто совершит непоправимое зло. Байкал наше общечеловеческое достояние: будет здоров Байкал - будет здорова планета, будет цвести планета, будем здоровы и мы. Древность Бай­кала сама по себе отвергает пессимизм, зло и бездуховность, она всем своим существованием напоминает: вода - это колыбель жизни При всей сложности и объеме нашего разговора вывод очень прост и он всего один: охрана при­роды - есть первая и важнейшая забота человека. Бессмысленно и бесполезно защищать что-то или кого-то в отдельности - лес, рыбу, человека, цветы - надо подходить глобально: защищать всю природу и ее самый главный компонент - воду. Нет жизни без воды, вода планеты - сама есть огромный живой орга­низм. Возможно, я наивен, возможно, я запоздал, возможно, уже все давно сказано, и ничего большего сделать нельзя. Возможно, все предрешено, и я должен погибнуть вместе со всем и всеми. Возможно, и я готов погибнуть, но не раньше, чем всеми силами до последнего дыхания защищая все цветущее, бегающее и плавающее, шумящее и текущее здесь, у Байкала.
Поэтические строки собранные здесь, учат нас любить, понимать, беречь красоту Земли, единственной планеты, где мы можем существовать. У плане­ты нет форточки, распахнув которую, мы можем проветрить ее. За ее предела­ми нет рек и родников, где мы можем набрать чистой и свежей воды. Конечно, не полностью, пускай фрагментарно и даже в виде обзора, но мы собрали если не все, то очень многое из того, что написали поэты за последние четыре века о Байкале. Мы это сделали не для того, чтобы воскликнуть: «Смотрите, как много стихов о Байкале!» - здесь другое. «Смотрите, только истинно прекрас­ное во все века вдохновляет поэтов и художников, и это прекрасное и вели­чественное надо беречь всегда и везде, ибо природа - это наш дом, это наша жизнь, это Высший Творец».

С другими возвышу свой голос: 
Да будут священны всегда 
И в поле взлелеянный колос, 
И в чистых колодцах вода! 
Пока она плещет в Байкале, 
Природа не знает потерь: 
Деревья растут на увале. 
Плодится и рыба, и зверь. 
И пуще жилья и одежды 
В ненастные, темные дни, 
Ты этот
Колодец надежды 
Храни потомков,
Храни!

Назад в раздел


Официальный сайт Национальной библиотеки Республики Бурятия



кзд 17 copy.jpg




 









Copyright 2006, Национальная библиотека Республики Бурятия
Информационный портал - Байкал-Lake